Едем к друзьям — как будто мы герои романтичного артхауса. По уровню чувств и красок — что-то ближе к титрам. Камерный джаз с нотками хип-хопа — идеальный саундтрек.
Свернули с серпантина в лес. Крутой спуск по разбитой грунтовке. Дом — старый, основательный, обросший мхом, как будто созданный для того, чтобы в нём писать роман на печатной машинке.
Объятия, суета. В гостиной — белобрысые дети. Вино — в холодильник.
— Смотри, я купил шотландский сыр. Тебе точно понравится.
Хозяин — в красных штанах, красном халате в сетку. Хозяйка — в полупрозрачном платье, соски заклеены крест-накрест, чокер.
На веранде круглый стол, бабагануш, вино.
— Смотри, кто пришёл.
— Моя девочка, как я соскучился.
Объятия длинные, с замиранием. Сели, выпили. Настроение — как на даче Волошина в Крыму: искусство, эротика, лёгкий восторг.
— У тебя платье средневековой грешницы, хочется сжечь тебя в нём.
Стемнело. Мелодик-хаус в колонке. Дети уложены. Красный фонарь. Идеальный сеттинг для оргии. Взахлеб болтаем, спорим, перебивам, смеемся, молчим.
— Пойду разведу костёр у бассейна. Принесёшь колонку?
— Вода холодная?
— Я взяла полотенца.
Голые задницы. Скомканная одежда на шезлонгах. Первый, второй, брызги, визг.
— Скорее к костру!
— Я очки потеряла!
— Ты что, в них прыгнула?!
Суета.
Полуголые у огня. Чай из микро-пиал. Белые ночи в Питере. Циркадные ритмы. Бункеры. Зомби-апокалипсис.
— Траву будете? Я что, один?
— Что за трек играет?
— Парень молодой, 18 лет, написал.
— Шаманизм какой-то. Меня уносит.
Звёзды крупные, как горох.
— Я, пожалуй, поеду. Детей надо уложить.
— Так, может, их не будить?
— Они в машине спят.
— Что?
— Да! Я им дог-режим включила — идеальная температура.
— Ты, мама 2.0. Восхищаюсь!
— Может, ещё посидим?
— Да нет, надо ехать.
Долго обнимаемся по кругу. Каждое объятие — долгое, чувственное, наполненное сексом намного больше, чем если бы это была оргия
⁂
Живу в кино, и чем дальше, тем меньше верю в документальность происходящего. Слишком красиво поставлен кадр, слишком щедро смонтированы чувства, слишком тщательно расставлен свет. Проще считать, что это художественный вымысел, чем реальность.
Иногда кадр тонет в бергмановской тишине: в паузе слышно, как стучит сердце. Потом вдруг врывается Бертолуччи — с его мягким золотым светом, с телами, которые разговаривают красноречивее слов. И сразу — Лантимос, со своим гротеском, где каждая следующая сцена абсурднее предыдущей.
Закаты такие, что кажутся раскадровкой к апокалипсису. Лунный свет ложится на лицо, как будто опытный гафер выбрал идеальный светотеневой рисунок. Даже влажные складки смятых простынь — кропотливая работа художников-декораторов.
Смена сцен, планов, диалоги, реплики, саундтрек — продюсер явно превысил бюджет фильма для одного зрителя
⁂
Жизнь превращается в музыку, если не сопротивляться её концу.
Ужас перед физическим износом, перед утратой желания, перед тем, что тело больше не подчиняется так охотно, как прежде, — делает меня глухим к себе настоящему.
Я всё время жму на газ, как будто скорость способна отменить время.
Мне кажется, что если не останавливаться, то не увижу ни морщин, ни усталости, ни следов прожитого.
Я не знаю себя сорокашестилетнего.
Я говорю голосом двадцатипятилетнего, живу его порывами, сжигаю себя в его темпе.
Я не признаю замедление — как будто это признание смерти.
Я игнорирую тело, не даю ему отдыхать, не слышу его просьб.
Я хочу быть прежним, чтобы доказать, что всё ещё живой.
И от этой борьбы с неизбежным устаю, разрушаюсь, сжимаюсь от напряжения.
Чем крепче держусь за молодость, тем дальше ухожу от своей прекрасной реальности. От зрелости, в которой есть не только потеря, но и новая, странная, тихая красота. От нежности к собственным шрамам. От роскоши быть медленным и чувственным. От того, что у меня уже есть: глубина, ясность, разборчивость.
Моя витальность теперь не в том, чтобы бежать, а в том, чтобы замечать.
Не в том, чтобы быть быстрым, а в том, чтобы быть внимательным.
Может, зрелость — это и есть момент, когда перестаёшь искать ритм вовне и начинаешь слушать его внутри?
Я боюсь старения, и надо признать всегда буду — но всё меньше хочу с ним сражаться, сопротивляться неизбежному концу…
⁂
Нижняя полка холодильника — территория забвения, ссылка без права на апелляцию. Так сказать, Сибирь бытового масштаба.
Сюда отправляют овощи, фрукты и зелень, на которых ещё вчера возлагали надежды.
Каждый из них мог бы блистать на фарфоре, щеголять рядом со столовым серебром, но суровая география полки превращает их хрусткую молодость в медленное увядание под монотонный аккомпанемент компрессора.
Цветная капуста давно оставила фантазии о золотистом кляре и уже готова на последний танец в супе-пюре с банальными картофелем и, господи прости, луком.
Братья цукини решили, что будут держаться до конца: не так-то просто сломить элиту семейства тыквенных. Они не сморщатся, как баклажан — никчёмное паслёновое семя.
Молодой и зелёный порей легкомысленно вытянулся во весь рост на дне контейнера. Он привык к завистливым взглядам, ведь с его здоровьем и уровнем влаги есть реальный шанс дотянуть до амнистии при разморозке.
Больше всего жаль залётный авокадо. Парень прибыл в холодильник с большими амбициями — мечтал о гуакамоле, о дуэте с лаймом, о славе мексиканских соусов. Но за твёрдость нрава был брошен к местным на дозревание.
И всё же надежда — вещь живучая. Стоит дверце приоткрыться — вспыхнет холодный свет, и вся камера замирает.
Но нет: опять пришли за яйцами — прошмандовками с верхней полки.
⁂
В августе лето торопится приготовить своё лучшее блюдо.
Днём — запекает в духовке, чтобы ты никуда не выходил и копил силы на вечер.
Вечером — остужает прохладой с моря, чтобы ты с бутылкой вина в кармане обнимал её на пляже.
А потом посыпает всё звёздной россыпью — чтобы ты мурчал от наслаждения и предвкушал десерт.
⁂
С голой жопой в панаме леплю влажный город.
Кривые башни, улицы из ракушек.
Красота. Восторг. Беззащитное счастье.
Волна.
Не страшно — стены крепкие.
Еще. И еще.
Смывает к хуям.
Хочется ебнуть лопаткой.
Некого.
Снова строить — тошно.
До вечера — далеко.
Больше я ничего не умею.
Безжалостный пляжный отдых.
Начинаю заново.
⁂
С этой зимой у нас не случился мэтч…
Перекатилась через гору внезапно, навалилась своей промозглостью, целовала шею дождем горизонтальным, сквозняками лезла под одежду нахально… Глаза слезила грустным…
Ничего, мы тебя уберложим, угомоним одеялами тяжелыми, будем под ними смеятся шепотом
⁂
Знаешь, я не хочу больше жить ожиданием праздника… поэтому, вечером — репетиция Нового года. Я куплю просекко и оливье в «Березке». Дома будет пахнуть колбасой и твоими духами. Я застегну молнию на твоем зеленом платье, а ты, традиционно забудешь про белье. Мы будем танцевать самый медленный танец, и отменим все планы на завтра. Ведь нет ничего важнее, чем первое января…
⁂
Лежим на дне, как камбала и морской огурец —
известный как «рыба-хуй».
Сверху пытаются не утонуть животы и ласты,
Сардины — дуры нервные, наводят суету.
Нам придавленно, расслабленно и похуй.
Тебя лениво плющит, меня болтает
Издалека надсадно скрежещет винтами,
понедельник
⁂
Плясали, ныряли, гуляли,
Болтали, молчали, прощали,
Спасали, мечтали, летали,
Искали, орали, ласкали.
Шутили, чудили, искрили,
Смотрели, сгорали, курили,
Мудрили, читали, учили,
Водили, творили, играли.
Потели, балдели, хотели,
Шумели, ревели, грустили,
Болели, встречали, скучали
Желали, любили, мечтали
Лето’24